Одиссея

Десять лет ахейцы стояли под стенами Илиона — и десять лет стены стояли. Ахилл погиб. Гектор был убит и оплакан. Аякс сошёл с ума и бросился на собственный меч. Ворота так и не открылись.

Тогда Одиссей предложил то, чего не предлагал никто: перестать воевать. Огромный деревянный конь, брошенный на пустом берегу, выглядел как прощальный дар богам от разбитого, уходящего войска. Троянцы разобрали часть собственной стены, чтобы втащить его внутрь. Ночью конь раскрылся.

К утру от Илиона остался дым. Двенадцать кораблей Одиссея отошли от берега, осевшие от добычи, и он был уверен, что через месяц будет дома. Он ошибался на десять лет. Ум, взявший Трою, ещё не знал, что за такие победы боги выставляют отдельный счёт — и платить по нему придётся дольше, чем шла война.

Буря у мыса Малея сорвала эскадру с курса и девять дней несла её неизвестно куда. На десятый показался берег: тихая земля, где люди питаются цветком лотоса. Разведчиков встретили без всякой злобы. Их просто угостили.

Тот, кто пробовал лотос, не умирал и не страдал. Он переставал хотеть домой. Память об Итаке не стиралась — она теряла вес, как камень под водой. Зачем двадцать лет грести против ветра, если можно остаться здесь, на тёплом песке, и ничего больше не желать?

Одиссей вытащил своих людей волоком, силой, и привязал под гребными скамьями, пока они плакали и просились обратно. Гомер поставил эту сцену в самое начало пути не случайно: почти всё, что случится дальше — Кирка, Калипсо, семь лет на острове, где хорошо, — будет тем же самым соблазном в новых декорациях. Соблазном перестать возвращаться.

Пещера была пуста, полна сыра и молока, и люди умоляли забрать добычу и бежать. Одиссей захотел дождаться хозяина — из любопытства и из расчёта на подарок гостю. Хозяином оказался Полифем: одноглазый, ростом с утёс, и он завалил вход камнем, который не сдвинули бы и двадцать человек. Потом он начал есть людей — по двое за раз.

Мечом тут ничего не решалось: убей циклопа — и все умрут в запертой пещере. Оставался только ум. Одиссей напоил великана неразбавленным вином и назвал своё имя: Οὖτις — «Никто». Ночью раскалённый кол вошёл в единственный глаз. На вопль сбежались соседи-циклопы: «Кто тебя обидел?» — «Никто!» — и они разошлись, решив, что он бредит. Утром ослепший Полифем ощупывал спины овец, выпуская стадо, — а люди уходили, вцепившись в шерсть у них под брюхом.

И уже с палубы, в безопасности, Одиссей обернулся и прокричал своё настоящее имя. Ему нужно было, чтобы победу знали по имени. Полифем услышал его — и позвал отца. Отцом был Посейдон. С этой секунды море, единственная дорога домой, стало врагом. Тот же ум, что спас его, и обрёк его.

Эол, хранитель ветров, принял их как друзей и на прощание сделал подарок, которого не получал никто: он запер все встречные бури в кожаный мешок и оставил на воле один Зефир — попутный. Дорога домой превратилась в прямую линию.

Девять суток Одиссей не выпускал руль и не смыкал глаз: мешок он не доверил никому. На десятые сутки на горизонте поднялась Итака — уже можно было различить дым и огни костров на берегу. И тогда он уснул.

Команда смотрела на мешок все девять дней. Они были уверены, что вожак делит добычу нечестно и прячет там золото Трои. Узел развязали в виду родного берега. Вырвавшиеся ветры смяли паруса и в один рывок отбросили корабли обратно — к острову Эола. На этот раз хранитель ветров прогнал их с порога: кого так явно ненавидят боги, тому не помогают. Ближе всего к дому Одиссей оказался во сне.

На Ээе разведчиков встретила женщина у ткацкого станка, поющая так, что не хотелось уходить. Кирка накормила их, дала вина с подмешанным зельем — и коснулась жезлом. Люди остались людьми внутри: они всё понимали, помнили свои имена и плакали, но телом были свиньями и не могли выговорить ни слова.

Одиссея спас Гермес, вручив ему траву μῶλυ — чёрный корень с белым цветком, который смертный не выкопает сам. Зелье не подействовало, и колдунья, впервые встретив того, кого не смогла превратить, признала поражение и вернула команде человеческий вид.

А дальше произошло самое неловкое: они остались. Не в плену — в гостях. Целый год, в тепле, за накрытым столом, пока собственные люди не подошли к Одиссею и не спросили, помнит ли он ещё, куда они плыли. Уходя, Кирка дала ему не карту, а условие, от которого он не смог отказаться: живому нет дороги на Итаку, пока он не спустится в царство мёртвых и не спросит о ней у слепого пророка.

На краю Океана, там, где солнце не встаёт никогда, он вырыл яму и наполнил её жертвенной кровью. На запах вышли мёртвые — все сразу, толпой, и Одиссею пришлось держать их мечом, потому что говорить с ним могли только те, кого он подпустит к крови.

Пророк Тиресий назвал условие возвращения: не трогать стада Гелиоса. И назвал цену, если тронут: Одиссей всё равно дойдёт до Итаки — один, поздно, на чужом корабле, и найдёт дома беду.

Потом из темноты вышла его мать. Он не знал, что она умерла: её убило не болезнью, а ожиданием. Он трижды пытался её обнять, и трижды руки проходили насквозь. Здесь же он встретил Ахилла — того самого, кто когда-то выбрал короткую жизнь и вечную славу. Теперь, царь над мёртвыми, тот сказал, что отдал бы всю свою славу за место батрака у нищего пахаря, лишь бы снова быть живым.

Одиссей спустился за маршрутом. Он поднялся обратно с другим знанием: слава, за которой он гонялся под Троей, здесь не стоит ничего. Стоит только возвращение.

Кирка предупредила заранее: на этом острове поют, и всякий, кто услышит, поворачивает к берегу, а на берегу — груда костей и высохшая кожа. Она предложила простое решение: залепить всем уши воском и пройти мимо.

Одиссей выполнил её совет наполовину. Уши он залепил всем, кроме себя, а себя велел привязать к мачте — и заранее приказал: как бы он ни просил, ни угрожал, ни приказывал, верёвки только затягивать туже.

Сирены пели не о любви. Они пели, что знают всё, что было под Троей, и всё, что вообще происходит на земле, — и предлагали ему остаться и узнать. Для человека, который согласился десять лет не видеть дома ради того, чтобы всё понять и всех перехитрить, это была точная приманка: не наслаждение, а последний ответ. Он рвался с верёвок и кричал, чтобы его отпустили. Гребцы ничего не слышали и затянули узлы туже.

Он остался единственным, кто слышал эту песню и уплыл. Заплатить за это пришлось тем, что он до конца жизни знал, чего именно не узнал.

Пролив был шириной в полёт стрелы. Слева, в пещере на отвесной скале, сидела Скилла — шесть змеиных шей, шесть пастей. Справа Харибда трижды в день всасывала море и выплёвывала обратно, и всё, что попадало в воронку, исчезало целиком.

Кирка объяснила арифметику без утешений: если прижаться к Харибде, погибнет корабль со всей командой; если пройти под скалой Скиллы, она возьмёт шестерых — ровно по человеку на пасть. И добавила главное: не пытайся драться. Начнёшь защищаться — потеряешь ещё шестерых.

Одиссей повёл корабль под скалу. Команде он не сказал ничего: люди, знающие, что шестеро из них уже назначены в жертву, не гребут. Пока все смотрели на воронку справа, шесть теней упали сверху. Он слышал, как они выкрикивают его имя, и продолжал держать курс.

Это самое тяжёлое место всей поэмы — и самое взрослое. Здесь нет хитрости, которая спасает всех. Есть только цена, которую платит тот, кто решает за других.

Запрет Тиресия нарушили последним. На острове Тринакия команда, запертая месяцем встречных ветров и доевшая припасы, зарезала быков Гелиоса, пока Одиссей спал. Солнце потребовало расплаты у Зевса, и первая же молния разнесла корабль в щепки. Утонули все. Девять дней Одиссея носило по морю на обломке киля — и выбросило на Огигию.

Калипсо, нимфа на острове посреди пустого океана, подобрала его, выходила и предложила то, чего не предлагали до неё никому из смертных: остаться навсегда, не стареть и не умирать. Женой богини, на острове, где ничего не болит.

Он прожил там семь лет. Ночи проводил в пещере, потому что деваться было некуда; дни — на камне у обрыва, глядя в море и плача. Ему предлагали вечность, а он хотел обратно на каменистый остров размером с ладонь, к стареющей жене и к сыну, которого видел младенцем.

Когда боги наконец велели его отпустить, Калипсо спросила прямо: чем смертная Пенелопа лучше неё? Он ответил честно — ничем. И всё равно ушёл. В этом ответе вся «Одиссея»: возвращение стоит дороже бессмертия не потому, что дом лучше, а потому, что он свой.

Феаки привезли его домой спящим и оставили на берегу вместе с дарами. Он проснулся на Итаке и не узнал её: Афина укрыла остров туманом, а самого Одиссея превратила в нищего старика — потому что входить в собственный дом было опасно. Двадцать лет в доме сидели сто восемь женихов, проедали его стада и ждали, когда Пенелопа сдастся и выберет нового царя.

Первым его узнал пёс Аргус — брошенный, старый, лежавший на навозной куче. Он поднял голову, узнал хозяина через двадцать лет и умер. Одиссей прошёл мимо, не подав виду: заплакать означало выдать себя. Второй была нянька Евриклея — она мыла нищему ноги и нащупала шрам от кабаньего клыка; он успел зажать ей рот раньше, чем она вскрикнула.

Третьим свидетелем стал лук. Пенелопа вынесла оружие мужа и объявила состязание: она выйдет за того, кто натянет тетиву и пустит стрелу через двенадцать поставленных в ряд секир. Женихи грели рог у огня и мазали салом; никто не согнул его даже наполовину. Тогда лук попросил нищий старик в углу. Он осмотрел оружие, как музыкант осматривает инструмент, и натянул без усилия — и первая стрела прошла все двенадцать колец. Второй он убил ближайшего жениха.

Но и после резни Пенелопа не бросилась ему на шею. Она приказала при нём вынести из спальни их супружескую кровать — и он взорвался: эту кровать нельзя вынести, он сам вытесал её из живой оливы, вросшей в землю, и на этом стволе построил дом. Только тогда она заплакала. Двадцать лет она продержалась хитростью — и последнюю проверку устроила такую, какую сама бы не прошла.